Левушка Нарышкин – веселый обер-шталмейстер Екатерины II

Девятого марта 1733 года родился Лев Александрович Нарышкин, приближенный императрицы Екатерины II, обер-шталмейстер, а еще – острослов, мистификатор и рассказчик.

Несмотря на то что Нарышкин не занимал крупных постов, сам он по этому поводу нисколько не расстраивался, поскольку и не стремился к этому – но всегда гордился своей родовитостью, будучи двоюродным племянником Петра I. По воспоминаниям, Нарышкин был необыкновенно популярен в петербургском обществе и считался, пожалуй, самой яркой звездой среди придворных Екатерины, внося в их круг веселость и оживление и являясь, по сути, главным шутом двора.

Екатерина II, будучи невысокого мнения о дарованиях и нравственных качествах Нарышкина и называя его "прирожденным арлекином", тем не менее очень ценила его общительный характер и умение развлекать общество: "Он был способен создавать целые рассуждения о каком угодно искусстве или науке; употреблял при этом технические термины, говорил по четверти часа и более без перерыву, и в конце концов ни он и никто другой ничего не понимали во всем, что лилось из его рта потоком вместо связанных слов, и все под конец разражались смехом".

Когда в 1783 году на страницах журнала "Собеседник любителей российского слова" Денис Иванович Фонвизин обратился к Екатерине II с вопросом, намекающим на Нарышкина: "Отчего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют и весьма большие?" – и тотчас получил от Екатерины весьма жесткую отповедь.

Гавриил Романович Державин, посвятивший Нарышкину два стихотворения, писал о нем: "Он был весьма острый и сметливый человек, а ежели бы не напустил на себя шутовства и шалости, то мог бы по своему уму быть хороший министр или генерал".

А из посмертных отзывов о Нарышкине характерен следующий: "Он был вельможа тем более опасный, что под видом шутки, всегда острой и язвительной, умел легко и кстати высказывать самую горькую правду".

Известно, что императрица Екатерина II покровительствовала словесности, наукам и художествам. Однако далеко не все вельможи поначалу следовали ее примеру. Императрица заметила, что один из придворных вельмож выражает открытое презрение к произведениям науки и искусств, и спросила Нарышкина: "Отчего такой-то не любит живописи и ненавидит стихотворство до такой степени, что, по словам княгини Дашковой, он всех ни к чему годных людей называет живописцами и стихотворцами?"

Лев Александрович отвечал: "Оттого, матушка, что он голова глубокомысленная и мелочами не занимается".

Императрица вздохнула: "Правда твоя... только и то правда, что головы, слывущие за глубокомысленных, часто бывают пустые головы".

Этот разговор были предан огласке, и с тех пор придворные стали друг перед другом соревноваться в покровительстве стихотворцам и живописцам, стали заводить домашние театры и составлять картинные галереи...

Однажды Екатерина ехала из Петербурга в Царское Село, до которого верстах в двух сломалось колесо ее кареты. Императрица громко сказала: "Уж я Левушке вымою голову". Лев Александрович выпрыгнул из коляски, прокрался стороною до въезда в Царское Село, вылил на голову ведро воды и встал как вкопанный. Между тем колесо починили, Екатерина подъезжает, видит Нарышкина, с которого струилась вода, и говорит:

– Что ты это, Левушка?

– А что, матушка! Ведь ты хотела мне вымыть голову. Зная, что у тебя и без моей головы много забот, я сам вымыл ее!

Императрица Екатерина очень гордилась тем, что, издав "Устав благочиния" и "Городовое положение", она достигла того, что знатные люди и простолюдины были совершенно уравнены в обязанностях своих перед городским начальством. Лев Нарышкин возразил ей: "Ну, вряд ли, матушка, это так".

Императрица настаивала: "Я же говорю тебе, Лев Александрыч, что так. И если б люди твои и даже ты сам сделали какую несправедливость или ослушание полиции, то и тебе спуску не будет".

Нарышкин сказал на это: "А вот завтра увидим, матушка. Я завтра же вечером тебе донесу".

На следующий день с самого раннего утра Нарышкин одел богатый кафтан со всеми орденами, а сверху надел старый изношенный сюртук одного из своих истопников. Нахлобучил какую-то дырявую шляпу и отправился на площадь, на которой торговали всякой живностью. Он подошел к одному торговцу курятиной и поинтересовался, почем птица. Торгаш пренебрежительно осмотрел Нарышкина и ответил, что живая птица по рублю, а битая по полтине за пару. Нарышкин велел ему забить две пары цыплят и отсчитал ему рубль медными деньгами. Торгаш стал требовать еще рубль, утверждая, что он продавал еще живую птицу. Нарышкин же смиренно возражал, что он купил уже битую птицу, а потому он должен был платить только один рубль. Торгаш взбесился и завопил: "Ах ты калатырник! Ах ты шишмонник этакой! Давай по рублю, не то вот господин полицейский разберет нас!"

Тут и полицейский подоспел: "А что у вас тут за шум?"

Выслушав обе стороны, полицейский взял сторону торговца и потребовал, чтобы Нарышкин заплатил еще рубль, а иначе он его арестует и отведет в сибирку. Лев Александрович выслушал полицейского и, как бы невзначай, расстегнул старенький сюртук. Увидев блеск орденов, полицейский тут же накинулся на курятника, что тот мошенник и торгует битой птицей по цене живой. Он даже пригрозил арестовать его. Нарышкин поблагодарил полицейского за справедливое решение, уплатил торговцу курятиной вчетверо против положенного и отправился домой. А вечером в Эрмитаже он все в лицах рассказал императрице. Все присутствующие очень смеялись, кроме Екатерины, которая задумалась, а потом сказала: "Завтра же скажу обер-полицмейстеру, что, видно, у них по-прежнему: расстегнут – прав, застегнут – виноват".