Автор Мария Балябина
В годы войны Ленинград фактически стал еще одним концлагерем, из которого почти невозможно было сбежать. Жителей держали в постоянном страхе смерти – самый долгий авианалет длился больше 13 часов. Тогда в городе разорвалось более 2 тысяч снарядов. Но, как вспоминают сами блокадники, это было не самое страшное. Тяжелее всего было справляться с холодом и голодом. Зимой город просто вымирал. Водопровод не работал, книги и все, что горит, сжигали, чтобы хоть немного согреться. Люди замерзали или умирали от голода, не в силах ничего изменить. Вся безысходность их положения – в девяти строках дневника Тани Савичевой, которая записывала даты смерти всей ее семьи: "Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня".
Как писала в своем дневнике другая жительница блокадного Ленинграда Елена Скрябина, "люди от голода настолько ослабели, что не сопротивляются смерти. Умирают так, как будто засыпают. А окружающие полуживые люди не обращают на них никакого внимания". Первая осень и зима блокады были самыми тяжелыми, рассказывает заведующая научно-выставочным отделом Музея обороны и блокады Ленинграда Ирина Муравьева:
"Самая маленькая норма хлеба приходится в период с 20 ноября по 25 декабря 1941 года. Тогда самые маленькие нормы были для детей, иждивенцев и служащих – 125 граммов. Рабочим выдавали 250. Остальное продовольствие выдавали по мере нахождения его в городе. Естественно, оно иссякало, и пришло время в декабре, когда продовольствие просто кончилось. Сметали все, что было: и губную помаду, и машинное масло, и олифу, пускали в питание все, что принимал желудок. А те, кто оказался в Ленинграде, отступая от фашистов, были расселены в общежитиях, у кого вообще никаких запасов не было – они первыми начали умирать".
Декабрь 41-го оказался для ленинградцев одним из самых сложных. Тогда город просто вымирал. Каждый день жертвами голода становились больше 4 тысяч человек, иногда эта цифра доходила до 7 тысяч. Уже в феврале 1942 года нормы выдачи хлеба выросли. Детям и иждивенцам полагалось по 300 граммов, служащим – по 400, рабочим – полкило. Но и это — ничтожно мало. Хотя люди привыкали и к таким условиям. Ели все, что было хоть сколько-то для этого пригодно: белковые дрожжи, технический жир, переработанные лакокрасочные продукты, жмыхи, глицерин. Благодаря использованию этих продуктов в годы блокады в Ленинграде выпустили более 11 тысяч тонн колбас, паштетов, студня и желе. Это, конечно, не могло спасти от голода, хотя потери постепенно сокращались. В январе 42 умерли около 130 тысяч человек, в мае – 50 тысяч, в сентябре – 7 тысяч человек. Порой казалось, что спасти могло только чудо. Вот что рассказала председатель правления Санкт-Петербургской общественной организации "Жители блокадного Ленинграда" Ирина Скрипачева:
"У мамочки кровавый понос открывался от голода. Это был приговор. Она написала записку тете. По дороге я прочитала: "тетя Настя, если у тебя что есть, дай Ире". Я пришла к тете Насте, а она в это время отдала дворнику свою шубу. За это дворник ей дал от кабана шкурку 50 на 50 сантиметров, которую она нарезала и на буржуйке варила. Она дала граненый стаканчик, там были две шкурки. Мама пила еще слабый раствор марганцовки. В общем, она поднялась".
Такие истории чудесного исцеления были. Их немного, но было бы еще меньше, если бы не Дорога жизни – единственная ниточка, которая связывала Ленинград с внешним миром. Десятки тысяч человек – водители, механики, регулировщики – жертвовали своими жизнями, чтобы помочь выжить тем, кто оставался в осажденном городе.