"Кухаркины дети", их радетели и потомки

Тридцатого июня подписан и 1 июля 1887 года был издан так называемый циркуляр "О кухаркиных детях" министра народного просвещения графа Ивана Давыдовича Делянова.

Официально он назывался – "О сокращении гимназического образования". Документ должен был ограничить доступ в эти учебные заведения детей из "неблагородных" сословий. Дескать, выпускников классических гимназий с гуманитарным уклоном и так предостаточно. Да и учили, мягко сказать, плохо и не тому, чему надо бы. В.В. Розанов, много посвятивший статей и трудов проблемам семьи и образования, вспоминал в "Опавших листьях":

"Я учился в Костромской гимназии, и в 1-м классе мы учили: "Я человек хотя и маленький, но у меня 32 зуба и 24 ребра". Потом – позвонки.

Только доучившись до VI класса, я бы узнал, что "был Сусанин", какие-то стихи о котором мы (дома и на улице) распевали еще до поступления в гимназию:

И сердце замирало от восторга о Сусанине, умирающем среди поляков...

Потом Симбирская гимназия (II и III классы) – и я не знал ничего о Симбирске, о Волге….

Потом Нижегородская гимназия. Там мне ставили двойки по латыни, и я увлекался Боклем! Даже странно было бы сравнивать "Минина и Пожарского" с Боклем: Бокль был подобен "по гордости и славе" с Вавилоном, а те, свои князья, – скучные мещане "нашего закоулка"...

Потом университет. "У них была реформация, а у нас нечесаный поп Аввакум". Там – римляне, у русских же – Чичиковы.

Как не взять бомбу; как не примкнуть к партии "ниспровержения существующего строя"".

Подчеркну: Розанов писал о российской школе, существовавшей полтора века назад. Полтора! То есть уже тогда с системой образования нужно было что-то делать. А лучше – в корне менять. Мало того, что она была инертна, догматична и не пробуждала в учениках желания постигать науки, она еще убивала всякое разумное представление о жизни. Обыкновенной, которая кипит за стенами гимназии. Кого готовили? Хотели, конечно, умных и законопослушных юношей с горящим взором и желанием приносить пользу стране. А часто выходило-то нечто совсем несообразное. Схоластика уничтожает все лучшие побуждения, а схоластика, возведенная в догму, становится тюрьмой для личности и его духа, вводит его в мир ирреального восприятия действительности, где слово и дело имеют совсем другие смыслы и диаметрально противопоставлены друг другу.

Власти это понимали, но коренным образом ничего изменить не могли. Где найдешь такое количество новых преподавателей, которые не были бы заражены схоластикой? Тут уже надо говорить масштабнее – про все общество. Его надо было как-то менять. А как же наследственные родимые пятна? А как же укоренившиеся привычки? Это обширный вопрос, поэтому буду говорить сейчас только о школе. Добролюбовы, Чернышевские, Писаревы, Михайловские и Благосветловы появились ведь не на пустом месте. Их тоже учили во всяких школах с программой, одобренной свыше. Потом эта же программа, слегка подредактированная новыми начальниками, учила новые поколения. Даже не замечая того, что ростки нигилизма уже вовсю распустились пышными сорняками. Ульяновы и прочие тоже ведь учились в тех же самых образовательных учреждениях министерства народного просвещения.

Недаром Розанов в своем творчестве уделял столько места семье и образованию. Семья – основа общества, образование и воспитание – главные скрепы этого фундамента. Мудрый человек и блестящий мыслитель! Поэтому его при советской власти и не печатали. Розанов буквально кричал властям: займитесь наконец-то воспитанием подрастающих поколений! Схоластика и бездушие родит благосветловых, а те в свою очередь "родят" савинковых, азефов и прочих "радетелей" "угнетенного человечества"...

Но и Делянов тоже подошел к проблеме механистически. Он просто поменял немного вектор развития, не изменив сути. Вслед за его циркуляром стали массово учреждаться училища: промышленные, ремесленные, химико-технические. Дескать, в России начинается индустриализация, нужны квалифицированные специалисты, люди со средним профессионально-техническим образованием.

Историк Василий Осипович Ключевский хорошо понял необходимость этих реформ. Он писал: "В России нет средних талантов, простых мастеров, а есть одинокие гении и миллионы никуда не годных людей. Гении ничего не могут сделать, потому что не имеют подмастерьев, а с миллионами ничего нельзя сделать, потому что у них нет мастеров. Первые бесполезны, потому что их слишком мало, вторые беспомощны, потому что их слишком много".

Но схоластика и нигилизм прочно вошли в сознание. Гимназисты и студенты уже "глядели в Наполеоны". Публицист и политик правого толка (а в молодости – радикального) Александр Самойлович Изгоев справедливо отмечал: "Средний массовый интеллигент в России большей частью не любит своего дела и не знает его. Он – плохой учитель, плохой инженер, плохой журналист, непрактичный техник и проч. и проч. Его профессия представляет для него нечто случайное, побочное, не заслуживающее уважения. Если он увлечется своей профессией, всецело отдастся ей – его ждут самые жестокие сарказмы со стороны товарищей, как настоящих революционеров, так и фразерствующих бездельников"…

Савва Игнатьевич в "Покровских воротах" говорит: "Боюсь, теряю квалификацию. Что человек без ремесла? Вон гляди, как Лев Евгеньевич мается".

В этом глубинная суть проблемы. Савва Игнатьевич, его поколение видели в интеллигенции и полуинтеллигентной касте людей, наделенных всей широтой власти, лишь крайне вредных "фразерствующих бездельников", способных лишь на то, чтобы устроить революцию, уничтожить народное хозяйство, насадить репрессивными мерами свои радикальные законы. В начале XX века Россию называли "житницей Европы" (первое место в мире по производству главнейших сельскохозяйственных структур, 2/5 всего мирового экспорта крестьянской продукции). А спустя всего-то 10 лет, в 1921 году, новой власти ("комиссарам в пыльных шлемах", как писал романтичный Б.Ш. Окуджава) пришлось у ненавистных капиталистов просить хлеб голодающим Поволжья. 10 лет! А больше и не нужно. Для того, чтобы уничтожить все под корень, достаточно лозунга, нагана и фразерствующих активистов. Некоторые говорят: когда это было! Потом-то "жить стало лучше, жить стало веселее" (сакраментальная фраза еще одного "романтика"). Для справки: в начале 1970-х годов СССР импортировал 7 миллионов тонн пшеницы в год, а в 1982 году – уже 45 миллионов. В 1981 году СССР стал крупнейшим импортером мяса – 1 миллион тонн в год.

И, наконец, главное: все эти правдолюбцы, мыслители, революционеры и борцы за народное счастье – герцены, добролюбовы, чернышевские, керенские – были уверены, что делают для России благое дело.

А.И. Солженицын в "Архипелаге ГУЛАГе" верно подметил: "Если бы чеховским интеллигентам, все гадавшим, что будет через двадцать-тридцать-сорок лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие, будут сжимать череп железным кольцом, опускать человека в ванну с кислотами... пытать по неделе бессонницей, жаждой и избивать в кровавое мясо, – ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом".

Выходит, возвращаясь к воспоминаниям Розанова, что 32 зуба нужны для того, чтобы их выбили, а ребра – для того, чтобы их сломали...

Есть старая-старая истина: благими намерениями вымощена дорога в ад. Добавлю, опять же об образовании. Народники не знали народ, поэтому их "хождения в народ" не было понятно народу. Тогда народники взялись за бомбы (Нужно же было как-то привести "темный" народ в светлое будущее!). А Ленин вообще рассматривал Россию и ее народ как некий детонатор, пороховой заряд, взрыв которого приведет к мировой революции. Что потом станется с оставшимися в живых после такого взрыва аборигенами, вождей это не касалось. Они – мыслители и трибуны, "поэты революции" и "кремлевские мечтатели". Все остальное – проза жизни. Им не до этого. (Ленин прямо никогда не говорил, что любая кухарка может управлять государством, но "кухарку" поминал не раз. А если есть кухарка, то где-то поблизости и ее дети).

Для наглядности – о полете фантазии. Цитата из статьи Ленина "О работе Наркомпроса" (т. 42): "предполагая, что мы сделали четвертый шаг от капи­тализма к коммунизму, я допускаю, решаюсь допустить, что вместо варварской "рас­клейки", портящей газету, мы прибиваем ее деревянными гвоздями – железных нет, железа и на "четвертом шаге" у нас будет нехватка!". То есть уже тогда предполагался перманентный дефицит ("Голубчик! Я не говорю уже о паровом отоплении. Не говорю. Пусть: раз социальная революция – не нужно топить"). Деревянные гвозди. Оригинально! И шпалы из навоза... А потому не надо спрашивать, почему к 70-летию революции "житница Европы" стала одним из самых главных импортеров продовольствия.

Но вернемся к Делянову, тем более, что и он тоже имеет отношение к причинам и следствиям, изложенным мною выше. Его циркуляр, конечно, был в чем-то дискриминационным и ретроградным (впрочем, он не вводил репрессивных мер). Делянов лишь краешком уловил суть и необходимость изменений. Но, видимо, не хватило знаний, опыта и средств (не о материальных средствах речь), чтобы провести нужную государству и обществу реформу образования. К тому же, Делянов – типичный чиновник с его извечной думой-опасением: а ну как чего выйдет?!

Циркуляр был отменен через 13 лет и существенно не повлиял на систему гимназического образования и ее сословный состав. Но критиков было немало. Протестовала так называемая "либеральная общественность" (ученики Чернышевского, Ткачева и Нечаева, друзья Кибальчича, Савинкова и Азефа и более поздних "товарищей"). Она вовлекла в свои политические игры, как обычно, студентов. Оно и понятно: молодежь – это всегда заведомые леваки и пушечное мясо всех революций. (В таком возрасте всегда остро ощущается переизбыток гормонов при дефиците серого вещества).

Студенты ответили на "Циркуляр о кухаркиных детях" массовыми сходками и демонстрациями. Их разгоняли казаки и полиция. Гиляровский описал эту картину в "Москве и москвичах": "Конные жандармы носились за студентами. Работали с одной стороны нагайками, а с другой – палками и камнями. Свалка шла вовсю: на помощь полиции были вызваны казаки, они окружили толпу и под усиленным конвоем повели в Бутырскую тюрьму.

Во главе процессии обращал на себя внимание великан купчина в лисьей шубе нараспашку и без шапки. Это был подрядчик-строитель Громов. Его знала вся Москва за богатырскую фигуру. Во всякой толпе его плечи были выше голов окружающих. Он попал совершенно случайно в свалку прямо из трактира. Конный жандарм ударил его нагайкой по лицу. В ответ на это гигант сорвал жандарма с лошади и бросил в снег. И в результате его степенство шагал в тюрьму.

На улице его приказчик, стоявший в числе любопытных на тротуаре, узнал Громова.

– Сидор Мартыныч, что с вами? – крикнул он.

– Агапыч, беги домой, скажи там, что я со скубентами в ривалюцию влопалси! – изо всех сил рявкнул Громов"...

"А потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе".